«Каутский очень жалеет, шлет привет»
Может ли человек предвидеть свое будущее? Трудно ответить на этот вопрос. Мечтать о будущем, планировать его, двигаться по намеченному пути – так, наверное, бывает. А вот предвидеть, предсказать… Вряд ли. Что уж тут говорить о более серьезных прогнозах, когда нам почти каждый день приносит столько непредсказуемых событий? Невольно задумываешься над тем, как бы со всем этим справиться?
И все-таки у некоторых людей иногда появляется ощущение какого-то предчувствия, предвидения грядущих событий… Конечно, не всем это дано. Но по прошествии времени мы все-таки начинаем рассуждать, что правы были те, кто в свое время нас предупреждал. И случилось так, как некоторые говорили. Ведь они это предполагали, предчувствовали…
В предыдущей программе я рассказал о том, что русский поэт Осип Мандельштам в 20-е годы прошлого века побывал в Грузии. Дважды приезжал в Батуми. Он подружился с молодыми грузинскими поэтами. Его привлекала и завораживала мелодичная грузинская поэзия. Даже сделал несколько переводов стихов этих поэтов, и они позже были опубликованы в России.
Ему нравилась древняя грузинская культура. И он написал статью об этом, которую назвал «Кое-что о грузинском искусстве». Не все ее тогда приняли. Однако в ней Мандельштам очень точно подметил и по-своему верно передал глубину грузинской души. В самом начале статьи он пишет:
«В русской поэзии есть грузинская традиция. Когда наши поэты прошлого… касаются Грузии, голос их приобретает особенную женственную мягкость и самый стих как бы погружается в мягкую влажную атмосферу:
На холмы Грузии легла ночная мгла…
Может быть, во всей грузинской поэзии нет двух таких стихов, по-грузински пьяных и пряных, как два стиха Лермонтова:
Пену сладких вин
Сонный льет грузин.
Я бы сказал, — продолжает Мандельштам — что в русской поэзии есть свой грузинский миф, впервые провозглашенный Пушкиным, —
Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной,
— и разработанный Лермонтовым в целую мифологию с мифом о Тамаре в центре.
Любопытно, что этим мифом, обетованной страной поэзии, для русской поэзии стала не Армения, а Грузия.
Грузия обольстила русских поэтов своеобразной эротикой, любовностью, присущей национальному характеру, и легким, целомудренным духом опьянения, какой-то меланхолической и пиршественной пьяностью, в которую погружена душа и история этого народа. Грузинский эрос — вот что притягивало русских поэтов. Чужая любовь всегда была нам дороже и ближе своей, а Грузия умела любить. Ее старое искусство, мастерство ее зодчих, живописцев, поэтов, проникнуто утонченной любовностью и героической нежностью.
Да, культура опьяняет. Грузины сохраняют вино в узких длинных кувшинах и зарывают их в землю. В этом — прообраз грузинской культуры: земля сохранила ее узкие, но благородные формы художественной традиции, запечатала полный брожения и аромата сосуд.
То, что нельзя вывести из рассудочных данных культуры, из учета ее накопленных богатств, есть именно дух пьянства, продукт таинственного внутреннего брожения: узкая глиняная амфора с вином, зарытая в землю…
Никогда русская культура не навязывала Грузии своих ценностей. Русификация края никогда не шла дальше форм административной жизни. Русские администраторы начала (XVIII) века с Воронцовым-Дашковым во главе, уродуя экономическую жизнь края и подавляя общественность, не сумели затронуть быта и относились к нему с невольным уважением, о культурной русификации в Грузии не было и речи. Поэтому национальное и политическое самоопределение Грузии, резко распадающееся на два периода — до и после советизации Грузии, для грузинской культуры и искусства должны были быть экзаменом верности самой себе, и культурная Россия, целое столетие любовно следившая за Грузией, сейчас с тревогой глядит на страну, готовую изменить своему культурному призванию. Сущность грузинского искусства всегда была в обращенности Грузии к Востоку, причем Грузия никогда не сливалась с Востоком, была отдельной от него.
Я бы причислил грузинскую культуру к типу культур орнаментальных. Окаймляя огромную и законченную область чужого, они впитывают в себя главным образом его узор, в то же время ожесточенно сопротивляясь внутренне враждебной сути могущественных соседних областей» — писал в своей статье Осип Мандельштам, опубликованной в 1922 году. А замысел написать ее, вероятно появился раньше, когда он второй раз оказался в Батуми.
Осип Мандельштам тогда же написал еще одну статью под заголовком «Меньшевики в Грузии». Она больше о том, что он увидел в то время в городе. И эта статья не всем понравилась. Но так бывает, ибо талантливые люди многое в этом мире видят по-своему.
Известно, что это было время небывалых событий и грандиозных преобразований в Грузии. К власти пришли меньшевики, социал-демократы. Они объявили о создании Демократической Республики Грузии. В обществе происходили немыслимые для того времени изменения. Все это осуществлялось во время острых социальных потрясений и военных конфликтов, возникавших один за другим.
Совершенно очевидно, что та политическая система, которую планировали создать новые молодые лидеры Грузинской Республики намного опережала свое время и могла стать примером социального государства для всего мира. Был принят «Акт о независимости Грузии». Его Пятая статья провозгласила равные права для всех граждан независимо от национальности, вероисповедания, социального положения и пола.
В разных сферах жизни общества начались реформы. Создавалась денежно-финансовая система и формировались основы ее функционирования. Тогда же был основан Государственный банк Демократической Республики Грузии.
В тот период в стране существовала свободная пресса, выходило более ста печатных изданий, которые представляли самые разные политические, национальные, религиозные, профессиональные и творческие объединения.
А еще много делалось для развития просвещения, науки и культуры. Был создан Тбилисский Государственный университет, Музей Грузии, открылась Национальная Художественная галерея. Был принят декрет о запрете вывоза из страны произведений грузинского искусства, имеющих историческую ценность.
Летом 1920 года в молодую республику приехали делегаты Второго Интернационала. Среди них были будущий британский премьер-министр Рамсей Макдональд и теоретик социал-демократии Карл Каутский. Они воочию убедились в том, что еще в 1919 году в грузинский парламент были избраны пять женщин-депутатов. Среди них — первая демократически избранная мусульманка. Конституция Грузии на тот момент считалась одной из самых прогрессивных в мире. Кстати, ее принятие связано с Батуми. А вскоре подписавшие ее политики, вынуждены были покинуть свою родину, спасаясь от наступающей большевистской армии. Так впоследствии появилось правительство Демократической Республики Грузии в изгнании.
Осип Мандельштам
Меньшевики в Грузии
«Оранжерея. Город-колибри. Город пальм в кадках. Город малярии и нежных японских холмов. Город, похожий на европейский квартал в какой угодно колониальной стране, звенящей москитами летом и в декабре предлагающей свежие дольки мандарина.
Батум, август 20-го года. Лавки и конторы закрыты. Праздничная тишина. На беленьких колониальных домиках выкинуты красные флажки. В порту десятка два зевак затерты администрацией и полицейскими. На рейде покачивается (корабль) гигант Ллойд Триестино из Константинополя. Дамы-патронессы с букетами красных роз и несколько представительных джентльменов садятся в моторный катер и отчаливают к трехпалубному дворцу.
Сегодня лавочникам и воскресным буржуа приспичило посмотреть на самого Каутского (одного из лидеров германской социал-демократии и II Интернационала). И вот, катерок бежит обратно: и по деревянному мостику засеменили улыбающиеся вожди «настоящего европейского социализма». Цилиндры. Очаровательные модельные платья — и много, много влажных, дрожащих роз.
Каждого гостя бережно, как в ватную коробку, усаживают в автомобиль и провожают восклицаниями. Одного из делегатов неосведомленная береговая толпа принимает за Каутского, но выясняется ошибка и глубокое разочарование: Каутский очень жалеет, шлет привет — приехать не может. Тут же передается другая версия: чересчур откровенный флирт грузинских правителей с Антантой оскорбил немецкие чувства Каутского. Все-таки Германия зализывала свежие раны… Зато приехал Вандервельде (бельгийский социалист, руководитель Бельгийской рабочей партии). Они уже стояли на балконе профсоюзного «Дворца труда».
Вандервельде говорил. Я никогда не забуду этой речи. Это был настоящий образец официального, напыщенного и пустого, комического в своей основе, красноречия. Мне вспомнился Флобер, мадам Бовари и департаментский праздник земледелия, классическое красноречие префектуры, запечатленное Флобером в этих провинциальных речах с завыванием, театральными повышениями и понижениями голоса; влюбленный, влюбленный в свою декламацию буржуа, — а все как один человек чувствовали, что перед ними буржуа — говорил: я счастлив вступить на землю истинной социалистической республики. Меня трогают (делает широкий жест) эти флаги, эти закрытые магазины, небывалое зрелище, по случаю приезда социалистической делегации.
— Вы цивилизовали этот уголок Азии (как характерно сказалось здесь поверхностное невежество французского буржуа и презрение к старой, вековой культуре). Вы превратили его в остров будущего. Взоры всего мира обращены на ваш единственный в мире социалистический опыт.
За неделю до приезда Вандервельде в Батум пришел другой пароход. Не из Константинополя, а из Феодосии — маленькая плоскодонная, небезопасная на Черном море азовская баржа с палубными пассажирами, бывшими в пути семь дней.
С этим пароходом приехали крымские беженцы. Родина Ифигении изнемогала под солдатской пятой. И мне пришлось глядеть на любимые, сухие, полынные холмы Феодосии, на киммерийское холмогорье из тюремного окна и гулять по выжженному дворику, где сбились в кучу перепуганные евреи, а крамольные офицеры искали вшей в гимнастерках, слушая дикий рев солдат, приветствующих у моря своего военачальника.
В эти дни Грузия была единственной отдушиной для Крыма, единственным путем в Россию. Визы в Грузию выдавались контрразведкой сравнительно легко. Связь меньшевицкой и врангелевской контрразведки была прочно налажена. Людьми бросались туда и обратно. Отпускали в Грузию для того, чтобы поглядеть, куда и как он побежит, — а потом сгребали — и обратно в ящик.
Семь дней волновался тугой синий холст волн. На карачках ползали за кипятком. Дагестанцы в бурках угощали зверобоем. Хорошо из тюрьмы перейти прямо на корабль, в раздвижную палатку пространства с влажным ковровым полом.
На сходнях встречает студент, облеченный полномочиями. Вспомнились распорядители кавказских балов в Дворянском Собрании. — Ваш паспорт, — и ваш — и ваш! — получите через три дня. Пустая формальность. — Почему не у всех? — Формальность. Дагестанцы в бурках глядят искоса.
В городе предупреждают: не ходите в советскую миссию — выследят и схватят. Не ходим. Поедем в Тифлис, все-таки столица. Город живет блаженной памятью об англичанах. Семилетние дети знают курс лиры. Все профессии и занятия давно стали побочными. Единственным достоянием человека считается торговля, точнее, извлечение ценностей из горячего, калифорнийского, малярийного воздуха. Меньшевицкий Батум был плохой грузинский город.
Высокие аджарцы в… платках, коренные жители, составляли низшую касту и торговли мелочью на базарах. Густой, разноплеменный сброд смешался в дружную торговую нацию. Все — грузины, армяне, греки, персы, англичане, итальянцы — говорили по-русски. Дикий (набор непонятных фраз) — воляпюк, черноморское русское эсперанто носился в воздухе.
Через три дня после приезда я невольно познакомился с военным губернатором Батума. У нас произошел следующий разговор:
— Откуда вы приехали? — Из Крыма. — К нам нельзя приезжать. — Почему? — У нас хлеба мало. — Неожиданно поясняет:
— У нас так хорошо, что, если бы мы позволили, к нам бы все приехали. — Эта изумительно наивная, классическая фраза глубоко запечатлелась в моей памяти. Маленькое «независимое» государство… хотело быть бескровным. Оно надеялось чистеньким и благополучным войти в историю, сжатое грозными силами, стать чем-то вроде новой Швейцарии, нейтральным и от рождения «невинным» клочком земли.
— Вам придется ехать обратно.
— Но я не хочу здесь оставаться, я еду в Москву.
— Все равно. У нас такой порядок. Каждый едет туда, откуда он приехал.
Аудиенция окончена. Во время разговора по комнате шныряли темные люди и, жадно и восторженно указывая на меня, в чем-то убеждали губернатора. В потоке непонятных слов все время выделялось одно: большевик.
Люди лежат на полу. Тесно, как в курятнике. Военнопленный австриец, матрос из Керчи, человек, который неосторожно зашел в русскую миссию, буржуа из Константинополя, юродивый молодой турок, скребущий пол зубной щеткой, белый офицер, бежавший из Гянджи. Офицера берет на поруки французская миссия. Турка выталкивают пинками на свободу. Остальных — в Крым.
Нас много. Ничем не кормят, как в восточной тюрьме. Кое у кого есть деньги. Стража благодушно бегает за хлебом и виноградом. Раскрывают дверь и впускают рослого румяного духанщика с подносом персидского чаю. Читаю нацарапанные надписи; одна запомнилась: «Мы бандитов не боимся пытки, ловко фабрикуем Жордания кредитки».
Одного выпускают. Он по глупости опять заходит в советскую миссию, на другой день возвращается обратно. Похоже на фарс, на какую-то оперетку. С шутками и прибаутками людей отправляют туда, где их убьют, потому что для крымской контрразведки грузинская высылка — высшая улика, верное тавро (клеймо).
Я вышел в город за хлебом, с путником-конвойным. Его звали Чигуа. Я запомнил его имя, потому что этот человек меня спас. Он сказал:
— У нас два часа времени, можно хлопотать, пойдем куда хочешь. — И таинственно прибавил:
— Я люблю большевиков. Может, ты большевик?
Я, оборванец каторжного вида, с разорванной штаниной, и часовой с винтовкой ходили по игрушечным улицам, мимо кофеен с оркестрами, мимо итальянских контор. Пахло крепким турецким кофе, тянуло вином из погребов. Мы заходили, наводя панику, в редакции, профсоюзы, стучались в мирные дома по фантастическим адресам. Нас неизменно гнали. Но Чигуа знал, куда меня ведет; какой-то человек в типографии всплеснул руками и позвонил по телефону. Он звонил к гражданскому генерал-губернатору. Приказ: немедленно явиться с конвойным. Старый социал-демократ смущен. Он извиняется. Военная власть действует независимо от гражданской. Мы ничего не можем поделать. Я свободен. Могу курить английский табак и ехать в Москву.
Перегон Батум-Тифлис. Мальчики и девочки продают в корзинках черный виноград-изабеллу — плотный и тяжелый как гроздья самой ночи. В вагоне пьют коньяк. Разгоряченная атмосфера пикника и погони за счастьем. Вандервельде с товарищами уже в Тифлисе. Красные флажки на дворцах и автомобилях. Тифлис, как паяц, дергается на ниточке из Константинополя. Он превратился в отделение константинопольской биржи. Большие русские газеты полны добродушья и мягкой терпимости, пахнет (московской ежедневной газетой) «Русское Слово», двенадцатым годом, как будто ничего не случилось, как будто не было не только революции, но даже мировой войны.»
Это был очерк Осипа Мандельштама «Меньшевики в Грузии». Он вошел в книгу «Батуми. Следами истории». Она издана в 2025 году Багратом Тавберидзе.
В ноябре 1933 года Осип Мандельштам написал антисталинскую эпиграмму под названием «Мы живем, под собою, не чуя страны». Он прочел ее полутора десяткам человек.
Борис Пастернак назвал этот поступок самоубийством, говорится в Википедии.
Как-то, гуляя по улицам, они забрели на безлюдную окраину города, где звуковым фоном Пастернаку запомнился скрип извозчичьих телег. И здесь Мандельштам прочел ему про кремлевского горца. Выслушав, Пастернак сказал: «То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, к поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать никому другому».
Вот эта эпиграмма:
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища
И сияют его голенища.А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, дарит за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него — то малина,
И широкая грудь осетина.Осип Мандельштам. Ноябрь, 1933 года.
Вскоре кто-то донес на него.
В ночь с 16 на 17 мая 1934 года Мандельштама арестовали по доносу неизвестного сексота из литературных кругов. Сексотами называли секретных сотрудников в Российской империи. Ордер на арест подписал сам Генрих Ягода.
Позже Анна Ахматова вспоминала: «Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи, ходили по выброшенным из сундучка рукописям. Мы все сидели в одной комнате. Было очень тихо. За стеной играла гавайская гитара. Следователь при мне нашел «Волка» и показал Осипу. Он молча кивнул».
А уже через 10 дней поэт был осужден на три года ссылки в Чердынь Пермского края. Осипа Мандельштама туда сопровождала жена. Супруги прибыли в Чердынь и временно поселились в больнице, из окна которой Мандельштам вскоре выбросится…
В начале июня 1934 года Николай Бухарин напишет о поэте Иосифу Сталину: «…Я получаю отчаянные телеграммы от жены Мандельштама, что он психически расстроен, пытался выброситься из окна. Он — первоклассный поэт, но абсолютно несовременен; он чувствует себя затравленным. Так как ко мне все время апеллируют, а я не знаю, что он и в чем он «наблудил», то я решил тебе написать и об этом.»
Резолюция Сталина на этом письме: «Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие…»
Напомним, что Бухарин в марте 1938 года будет расстрелян — за несколько месяцев до гибели самого Осипа Мандельштама.
Жена поэта Надежда Мандельштам вспоминала: «13 июня 1934 года состоялся телефонный разговор Сталина с Борисом Пастернаком. Сталин сообщил ему, что дело Мандельштама пересматривается и что с ним все будет хорошо. Затем он спросил его, почему Пастернак не обратился в писательские организации, не хлопотал о Мандельштаме. И сказал: «Если бы я был поэтом, и мой друг поэт попал в беду, я бы на стены лез, чтобы ему помочь» … Пастернак что-то сказал по поводу слова «друг», желая уточнить характер отношений с Осипом Мандельштамом, но Сталин прервал его вопросом: «Но ведь он же мастер, мастер?» Пастернак ответил: «Да дело не в этом…» «А в чем же?» — спросил Сталин. Пастернак сказал, что хотел бы с ним встретиться и поговорить. «О чем?» «О жизни и смерти», — ответил Пастернак. Сталин повесил трубку.»
В середине июня 1934 года Осипа Мандельштама вызвали к районному коменданту в Чердыни для выбора нового города высылки. Комендант потребовал, чтобы город был назван немедленно, в его присутствии. Запрещалось селиться в Москве и области, Ленинграде и области, Харькове, Киеве, Одессе, Ростове-на-Дону, Пятигорске, Минске, Тифлисе, Баку, Хабаровске и Свердловске.
Осип Мандельштам выбрал Воронеж. Его жена потом вспоминала: «Провинции мы не знали, знакомых у нас не было нигде, кроме двенадцати запрещенных городов, да еще окраин, которые тоже находились под запретом. Вдруг Осип вспомнил, что биолог Леонов из ташкентского университета хвалил Воронеж, откуда он родом. Отец Леонова работал там тюремным врачом. «Кто знает, может, еще понадобится тюремный врач», — сказал он.»
В Воронеже жили в нищете, иногда помогали немногие не отступившиеся друзья. Время от времени Осип Мандельштам подрабатывал в местной газете и в театре.
В апреле 1937 года он пишет Корнею Чуковскому: «То, что со мной делается, — дольше продолжаться не может. Ни у меня, ни у жены моей нет больше сил длить этот ужас. Больше того: созрело твердое решение все это любыми средствами прекратить. Это — не является «временным проживанием в Воронеже», «административной высылкой».
Создали нравственную пытку. Я все-таки работал. Отказался от самолюбия. Считал чудом, что меня допускают работать. Считал чудом всю нашу жизнь. Через полтора года я стал инвалидом. К тому времени у меня безо всякой новой вины отняли все: право на жизнь, на труд, на лечение. Я поставлен в положение собаки, пса…
Я — тень. Меня нет. У меня есть одно только право — умереть.
Меня и жену толкают на самоубийство.»
В мае 1937 года закончился срок ссылки, и поэт получил разрешение выехать из Воронежа. Они с женой возвратились ненадолго в Москву. Но потом последовал очередной донос. И 27 декабря 1938 года, не дожив до своего 48-летия, Осип Мандельштам скончался в пересыльном лагере на Дальнем Востоке. Причина смерти — паралич сердца и артериосклероз. Тело Мандельштама до весны вместе с другими усопшими лежало непогребенным. Затем всех вместе захоронили в братской могиле. Местонахождение могилы поэта до сих пор точно неизвестно.
Свидетельство о смерти Осипа Мандельштама было вручено его брату Александру в июне 1940 года ЗАГсом Бауманского района Москвы.
Исследователи творчества поэта отмечали «предвидение будущего, столь свойственное Мандельштаму», и то, что «предощущение трагической гибели пронизывает стихи Мандельштама». Предвидением собственной судьбы стало и переведенное Мандельштамом еще в 1921 году стихотворение грузинского поэта Николоза Мицишвили:
Когда я свалюсь умирать под забором в какой-нибудь яме,
И некуда будет душе уйти от чугунного хлада —
Я вежливо тихо уйду. Незаметно смешаюсь с тенями.
И собаки меня пожалеют, целуя под ветхой оградой.
Не будет процессии. Меня не украсят фиалки,
И девы цветов не рассыплют над черной могилой…