«Он многое уже тогда понимал…»
Меня всегда восхищали люди, которые, не имея специальных знаний в какой-то конкретной области, брались за дело, засучив рукава, и добивались весьма хорошего результата. Порой, даже лучшего, нежели те, кто специально этому учился и имел многолетний опыт за плечами.
Такие талантливые люди встречаются редко. Но их видно сразу. По их уверенности, убежденности и по неудержимому стремлению добиться результата. Со стороны кажется, что многое дается им легко, без особого напряжения. Хотя это далеко не так. И на пути к цели у них возникает не меньше преград, чем у других. Вообще, тем, кто выделяется из общей массы, определенно бывает очень не просто.
В книге «Батуми: история в лицах» Баграт Тавберидзе так пишет об одном из редакторов батумских газет Нугзаре Джапаридзе: «Мне посчастливилось в далеком 1997 году снимать чествование юбиляра в ресторане, переполненном дорогими ему людьми. Чувствовалось то неподдельное уважение к виновнику торжества, которое очень трудно просто так заслужить. Я имел возможность наблюдать за ним и в узком кругу, где этот батумчанин блистал красноречием и всегда был душой компании.
Поэт и журналист Нугзар Джапаридзе родился в Батуми. Окончил Ленинградскую лесотехническую академию. Во время учебы в ней с интересом изучал русскую и зарубежную литературу, посещал музеи, принимал участие в вечерах поэзии. Годы, проведенные в городе на Ниве, оказали огромное влияние на формирование его мировоззрения.
Вернувшись в Батуми, дипломированный лесной инженер, ни дня не работал по своей специальности, эта профессия не стала для него призванием. Нугзар всегда делал то, что ему подсказывало сердце.
Он хорошо владел пером и потому журналистика, литературное творчество надолго вошли в его жизнь.
В издательстве «Собчота Ачара» он поначалу работал заведующим производственным отделом. Но вскоре неугомонный Нугзар стал корреспондентом газеты, подготовив свой первый репортаж о празднике «Тбилисоба». С тех пор его можно было увидеть и в селах горной Аджарии, и в Месхети. Не проходило ни одного важного события, которое бы не освещал в прессе Нугзар Джапаридзе.
Иногда писал стихи и не спешил их публиковать, а просто читал их в узком кругу и на вечерах поэзии.
Целью его жизни было делать добро. Кто знает, скольким социально не защищенным семьям он помог, когда работал заведующим отделом по социальным вопросам. Каждый год, как минимум один-два раза, обходил он руководителей предприятий, своих состоятельных знакомых и родственников, чтобы собрать деньги и передать их семьям погибших и оставшихся без жилья во время стихии в горной Аджарии 19 апреля 1989 года, переселенным в Месхети. Тогда в результате интенсивного таяния снега в горной зоне Аджарии произошел сход оползней и лавин. Было разрушено и повреждено большое количество жилых домов, объектов торгово-бытового и культурно-просветительного назначения, были выведены из строя автомобильные дороги, сельскохозяйственные угодья, помещения для содержания скота. И погибли люди.
В 1993 году Нугзар Джапаридзе стал основателем и первым редактором газеты «Агордзинеба». В этой газете были впервые опубликованы главы из его книги «Путешествие по Батуми», которая немного позже вышла отдельным изданием.
Нугзар был безгранично влюблен в Батуми. В этом городе у него было множество друзей. В своей книге он рассказал о многих из них. В ней оживают прекрасные образы известных и неизвестных батумчан разных поколений. Среди них: известные артисты Юсуп Кобаладзе и Мераб Хиникадзе, провизор Саша Тирошвили, врач Вахтанг Диасамидзе, пловец Мемед Бедия, футбольный болельщик Меки Чхиквишвили, армянский ремесленник Мнацакана и пожилая бабушка Сирануш. В книге также с огромной любовью описаны многие улицы и проспекты города из его далекого детства…»
6 ноября 2014 года на углу улиц Вахтанга Горгасали и Александра Грибоедова был открыт сквер имени Нугзара Джапаридзе. Это уединенное пространство с множеством многолетних лиственных деревьев, расположенное в плотно застроенном, старом жилом районе приморского города, стало любимым местом для встреч и отдыха многих местных жителей.
В книгах «Батуми: история в лицах» и «Душа Батуми», изданных Багратом Тавберидзе, были опубликованы несколько рассказов Нугзара Джапаридзе. В этой программе я хочу прочитать два из них.
Нугзар Джапаридзе
Талисман
Декабрь 1951 года был последним аккордом захоронения повсеместного вредительства и антисоветского заговора продажных западу изменников и примкнувших к ним сил.
Однако еще три года звенели ржавые цепи приговоренных по сибирским трактам и безводным барханам Казахстана. Уже потом целинный трактор вывернет вековой пласт прикаспийской степи, и строительный комсомольский отряд обнаружит закованный в цепи скелет…
А теперь декабрь, зима пятьдесят первого. Промерзший, влажный город не спит, на мостовых грохочут полуторки, снуют незнакомые лица. За графиком оперы следят особо, ревущих и умоляющих насильно бросают в кузов, без скарба и пожитков.
Мы тоже готовимся. Отцу, получившему по должности паек «Литер Б» сообщили о высылке всех родичей. Соседка бежит к портнихе, будит ее и возвращается с выкройками пальто для меня и брата: упругой белой ниткой десятого номера начинают «шить» незаконченные пальто, скатывают матрасы, засовывая меж сгибами теплую одежду, ножи, ложки, вилки, так сподручнее таскать их на тысячи километров.
Появляется майор, с ним – управляющий домового комитета и солдат с карабином. «По-русски понимаете!? Хорошо!» И читает, что по постановлению то ли Совета народных комиссаров, то ли Совета министров СССР мы переселяемся в другие районы государства. Слово «регионы» тогда не употребляли.
Все, едем. Отец достает единственную до зарплаты десятирублевку, вручает майору печать, наган, фронтовые награды, диплом. Диплом майор возвращает – там, мол, может понадобиться. Младший дядя, студент, ревет как побитый мальчишка, просит взять с собой кадку солений. Отец смотрит на него, не проронив ни слова, мать объясняет незадачливому математику, что там, куда их везут, воды нет и есть соленое, значит обрести себя на гибель жаждой.
Почти все собрано, перебрано. На комоде стоят семь мраморных слоников, разных по высоте. Беру последнюю, самую маленькую фигурку и засовываю в складки матраса. Он, этот маленький слоненок будет отныне оберегать, охранять меня и вернет обратно домой.
Третий брат Анзор только и моргает черными ресницами, ничего не понимая. Столько людей вместе он еще не видел, откроет глаза, улыбнется розовым ротиком. Кто мог тогда подумать, что очень скоро его чистый, непорочный дух сольется с небесами, унося в небытие несравненное дарование и светлый ум вундеркинда. Он оставил нас.
…А тут высылка, по протоколу – переселение. Скотные вагоны, эшелон с конечным пунктом Павлодар. Но вот в каком-то полустанке скрежет тормозов остановил проклятый поезд и нас высадили. Нас одних из узников тридцати трех вагонов. Остальные, дожившие, добредшие до того самого Павлодарского края, строили Амударьинский канал века, навеки теряя и оставляя своих близких ни в чем не повинных арестантов. Строили каналы коммунизма вплоть до смерти вождя и еще год-два, дабы не лишиться специалистов в самое нужное время.
Целых два дня распаковывали багаж, огромные ключи входных дверей еще держала соседка тетя Катя, украинская беженка начала голодных тридцатых, и работающая поваром в порту. Постепенно стихли звуки ночных «черных воронов», и мы распаковали тюки. Вдруг на половицу что-то упало со странным звуком. Это был мой славный слоненок.
Недавно забрал я его из отцовского дома в свою квартиру, и это – самое дорогое, что мне по наследству досталось. Больше ничего. Да и зачем. Мой (сын) Заал водрузил слоненка на крышку пианино. Я промолчал. Каждый день захожу в комнату, сяду в кресло и разговариваю с моим другом детства, моим спасителем в ту горькую годину.
Со временем исчез глянец слоненка, но это не смущает нас, мы прекрасно понимаем друг друга. Ранним утром первые лучи солнца освещают его, излучающего непревзойденную красоту и мягкость. И моя душа наполняется новым приливом сил. Рядом возникает страна моего детства, мой город, мои радости и печали. Держу в руке этот оберег, чувствую теплую влагу на ладони, и промерзлое тело горожанина вновь обретает первозданность и покой. Мы неразлучны.
Я знаю, если доживем Божьей милостью до старости, мой слон как подобает, сам отправится на слоновое кладбище, а мне давно уготовано место вечного покоя рядом с прахом брата.
Детство и я неразлучны.
Элина Гургенидзе какое-то время работала вместе с Нугзаром Джапаридзе в одной газете. Вот что она написала о нем в своей статье под названием «Он был выше этого», опубликованной в книге «Батуми: история в лицах».
«В последние годы мы с Нугзаром встречались не часто. Но каждая, пусть даже случайная, встреча памятна. За год до его кончины мы встретились в новых стенах редакции «Аджария», бывший редактор и бывший корреспондент.
Меня привел какой-то незначительный повод, а он пришел с подарками и приятным известием. Подарил своим друзьям новую книгу рассказов и стихов на русском языке с многозначительным названием «Пособие для новобранцев», в которой соболезнует всем нам, современникам эпохи, породившей чудовищные неологизмы: «русскоязычные иноземцы» и «лица кавказской национальности». А еще попросил писать в новую двуязычную газету «Танадгома», как оказалось, последнюю, где он был главным редактором.
Он очень любил русский язык Пушкина, Лермонтова, Есенина… Он гордился тем, что учился в Ленинграде, много читал и цитировал. Иногда радовал нас русско-грузинскими стихами. Часто пророческими… Как-то, уже не будучи редактором наших газет, спустился в подвальное помещение, которое из-за бессрочного ремонта занимала редакция газеты «Аджария», и в нашем присутствии сложил пронзительный стих обо всех нас, заблудших и слепых…
Он был очень умен и добр ко всем нам, наш Нугзар. Он простил нас за тот последний день, своего редакторства, 6 мая, когда мы не выпустили газету. Он все понял и ничего не сказал – он был выше этого… Мы, проработавшие долгие годы в редакции «Аджария», часто вспоминаем своего первого редактора Владимира Марганидзе. Он был для нас эталоном человека, руководителя, интеллигента. Для меня Нугзар – единственный из наших последующих редакторов, кто смог приблизиться к этой высокой планке. Все мы, бывшие коллеги, будем всегда помнить его с грустью и добрым словом. Ему не надо громких слов и громоздких надгробий – он был выше этого…»
Нугзар Джапаридзе
Романс уходящему городу
Когда это было? В прошлом году, может в позапрошлом, не помню уж точно; во всяком случае – это день вчерашний, прошедший день.
С трудом даются дальние пешие прогулки – сказывается одиннадцатилетняя тряска в служебном джипе – горделивой постотечественной «Ниве», да и возраст свое берет. Иду по старому городу, вижу – старый дом сносят. Подошел тихо, бесшумно, так к умирающему заходят в больничную палату. Здание в пяти-шести метрах от так называемой «красной линии», но все равно под снос!
Рабочих – «сносителей» человек пять, им лет по 60-70 каждому. Остановился поблизости и первое, что увидел, была уложенная в уголке марсельская плоская черепица с замысловатыми канавками и выступами для прочной укладки и одновременно декорирования крыши. Яичным желтком блистала внутренняя сторона обожженной глины. Стоял я, молча наблюдая кончину XIX века в Батуми.
Рабочие не обращали на меня внимания, они были заняты – с крыши второго этажа на канатах спускали огромные стропила. Четырехугольный тёс, видимо, весом с железнодорожный рельс. Четверо сверху спускали пропитанный вековой морской солью груз, пятый укладывал их на землю и привычным движением снимал стропы – канаты. Работали ритмично, не суетясь, было видно, что хорошо владели ремеслом. Ведь кто воздвигает, тот знает секреты сноса.
Присел на бревно. «Хозяин, тут сидеть нельзя, не видишь, опасно здесь». – крикнул тот, который принимал и укладывал стропила, да так, как будто я был на другой, дальней улице. Рабочие наверху повернули головы, а затем вновь продолжили гвоздодером выдергивать из стропил огромные, длиной в шашлычный шампур, гвозди.
Лучше уйти, не мешать бездельем, подумал я, но какая-то сила удерживала, не отпускала от обреченного дома. Пересел чуть подальше и закурил. Рабочий – приемщик стропил, повел глаза на сигаретную пачку. «Угощайтесь», — пригласил я на перекур; он посмотрел на небо, потом на часы, и в тот же миг сверху раздалось: «Обед». Этот рабочий – русский, но по произношению наш – батумский.
По брусьям, уложенным в штабель, провели влажной тряпкой и начали доставать рабочий обед из давно забытой и никому уже не нужной авоськи. «А ну посмотрим, Датико, как ты с дежурством справился», — батумский русский начал накрывать на импровизированный стол.
— Не густо, Аршак вчера даже сунджук принес, да и с подогревом был порядок.
— Лопни, чревоугодник Антон, все о еде, да о еде. В прошлую субботу не ты ли одарил нас килькой и буханкой хлеба. Хоть помолчал бы. Ни жена, ни дети тебя не беспокоят.
— Мои дети в Краснодаре вкалывают, приедут осенью, такой пир устрою.
— Хватит, ворчуны, вчера именины дедушки отмечали, увидите, отец чем-нибудь подогреет честных «сносчиков».
И вправду, откуда-то, как из-под земли, выросла фигура бронзового старика. В одной руке он держал казанок, а вторая была занята армянскими тонкими лавашами.
— Сегодня что, сухой закон задним числом?
— Пьяница, твою…- не закончил «классическое» выражение Датико и достал запрятанную в шпалах бутылку шампанского. Чача, догадался я.
Старичок посмотрел в мою сторону, потом что-то шепнул рабочим, по лицам было понятно – не хвалил их старик. Отец Аршака встал, выпрямился и пошел в мою сторону. «Земляк, если эти лентяи правду говорят, и ты столько времени тут стоишь, проголодался, небось? Хлеб, соль, доброе сердце». Шершавой рукой пригласил меня к трапезе. Жевали молча, только Антон дергался беспрерывно, не он же виноват, что хоть он и батумский русский, но все-таки русский, а они – русские, сначала пьют, потом закусывают.
— Этим стаканом, — старик встал, — этим стаканом выпьем за тех, кто жил в этом доме; на моей памяти все были порядочными людьми. Вот здесь, где гараж сейчас, сапожник Арменак работал. Подмастерьем у него был мальчик сирота, Арменак научил его ремеслу. Хороший был «несун», не тот «несун», которых вы породили, на базар посылали. На человека кварта вина и баранья голова в соленом соусе. Этот стакан выпьют все. Теперь я один остался из нашего поколения. Я и этот дом. Завтра и дома не будет, один останусь.
— Варпет, если позволите, мигом, как тот подручный мальчик, чалагаджи закажу.
— Перестань, незнакомец, — впервые заговорил вечно немой рабочий, весь в блатных наколках. – Тоже мне, чалагаджи минимум полчаса требует, сегодняшнюю работу кто делать будет? Может, ты?
Старик посмотрел на небо, рукой поддерживая фуражку-аэродром, потом повел глазами в сторону Турции и заключил: дождь пойдет.
— Раз так хочешь, иди, без тебя пить не будем.
— Что вы, вот рядом телефон, сразу принесут, как только все будет готово.
Когда я уходил, меня догнал антонов матросский мат.
Тот, в изящных наколках, разговаривая в микрофон репчатого лука, пробурчал: «Раз звонишь, скажи, ткемали пусть в банке принесут, неразбавленный, знаю я их, под цвет соуса водой разбавляют. Банку вернем, тарелки есть, а вообще там джонджоли имеется у них».
Чача последними каплями облизывала дно бутылки из-под шампанского, когда прямо к нашему столу подъехала «Мазда» хозяина чалагаджи с водителем и двумя официантами. Узнали меня, удивились, но ничего не говоря, стали накрывать на стол заново. Мой спаситель, хозяин чалагаджи, садясь в машину, шепотом говорит: «Хорошее место, батоно Нугзар, тут новый дом не состояние, а богатство. На всякий случай, если будете сдавать первый этаж, имейте ввиду и меня. В долгу не останусь. Страсть как хочется с вами посидеть, но сегодня два банкета заказаны, никак не могу долго отлучаться».
Ушла «Мазда», и пришел дождь. Чугунные радиаторы обреченного дома, сложенные вместе на первом этаже, мокрой мешковиной протер Аршак, и до поздней ночи, до той поры, пока дважды не прекратился и дважды опять не пошел дождь, дружно сидели. Один из пяти, который постоянно молчал, имел на это вполне оправдательную причину – он оказался глухонемым. Единственное, что он делал жестом, как при исполнении государственного гимна – руку к сердцу прикладывал.
На чугунных радиаторах вместе с нами дремала армянская долма и имеретинский хачапури, русская водка и горский чалагаджи.
Огромная августовская луна проплывала над нашими головами и утонула в море. «Пора, — сказал Варпет. – На столе (на столе!) ничего не оставлять. Вот на этот крюк повесьте.» Поочередно попрощался я с «могильщиками». И на выходе, у улицы старик окликнул меня:
— Нугзар джан, сколько всего было сказано, а ты ни словом не обмолвился, какому ремеслу служишь, не очень шикарно, но одет по-городскому, а вот руки, руки твои не совсем начальничьи, но работаешь мозгами. Ты понял этот вопрос пьяного человека, пьяный человек? Тогда отвечай, должен же я знать, с кем хлеб соль делил.
«Я батумский, Варпет, как и вы все, я тоже батумский», — поцеловал крест на крест его небритые щеки и, идя по улице, совсем не переживал, а слезы текли из моих глаз, или от дождя мокло лицо.
Скажите, кроме Батуми, где еще умеют оплакивать усопшие руины когда-то живого дома?
