Особый взгляд Элины Гургенидзе
Местная пресса – это лучший друг и помощник тех людей, которые живут рядом, по соседству. Правда, если она действительно старается дружить и помогать им, а не наоборот. Для нас, кто обращается к давним публикациям, — это просто кладезь информации о прошлом.
Никакой ныне живущий историк не сможет так описать атмосферу и детали давно ушедшей эпохи, как это сделал уже когда-то репортер местной газеты тех самых времен. Он весьма незатейливо и со знанием редких особенностей местной жизни, с учетом мнения живущих вокруг, сделал это естественным образом. Не так, как сейчас.
Он оставил нам свидетельства важные и полезные, совсем не думая о том, что кто-то будет в далеком будущем читать его строки. И теперь это, попросту, бесценный материал о том, как жили и как думали в прошлом наши предки.
Элина Гургенидзе была вовлечена в работу над книгами о Батуми с самого начала. Первую из них «Батуми: история в лицах» вместе с Багратом Тавберидзе они вдвоем вытянули на себе. Написали и отредактировали все статьи, собрали огромный архив фотоматериалов, установили тесные связи с героями публикаций, со спонсорами и с типографией. Шли наугад, неизведанным путем. И у них все получилось. Такого до них, говорят, никто не делал.
Для второй книги «Душа Батуми» Элина Гургенидзе подготовила 14 глав. Сделала всю корректуру. А важнейшим для общего дела оказался ее многолетний опыт работы в журналистике. Почти 30 лет, как сказала она мне, отдала она служению в городской и республиканской прессе. Знала жизнь города, можно сказать, во всех ее измерениях. И никогда из Батуми надолго не уезжала. Я приятно был удивлен, когда узнал, что мы, оказывается, учились в одно и то же время в Московском государственном университете, на одном и том же факультете, и были не знакомы. Элина приезжала на сессию тогда, когда я уезжал на каникулы. А потом начинался новый семестр, и она возвращалась в Батуми. Уже тогда она не только училась, а и работала в местной газете. Она осваивала профессию на практике, в повседневной жизни города.
За годы работы в газете у Элины была возможность наблюдать за происходящим вокруг не только в городе, а и в редакционном коллективе. Там тоже царила своя, особая атмосфера, складывались определенные отношения между людьми, и каждый проявлял себя в меру своих способностей и возможностей.
В таких творческих коллективах всегда возникает немало всяких необычных ситуаций, о которых потом часто вспоминают с улыбкой и даже с удовольствием. Ведь там работают такие же обыкновенные люди со своими пристрастиями и особенностями. Порой, в отношениях между ними возникают самые разные и даже смешные ситуации.
Элина решила однажды написать небольшое эссе о тех временах. Для себя, не для печати. С некоторой иронией и грустью о прошлом. И о том, что все люди разные. А соответственно и начальники тоже бывают разными. Это все видели и хорошо понимали вокруг. И потому умели многое прощать друг другу. Это эссе Элина опубликовала в книге «Батуми: история в лицах». Я попросил ее прочитать это эссе в нашей программе. (Эту запись можно послушать в конце страницы).
Привычное дело (ироническая проза)
«Как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить». Ах, как хочется, чтобы так было всегда. Но газетчику об этом можно только мечтать. Но пишешь, потому что надо, а хочется далеко не всегда. В итоге, тебя порицают, называют ленивой… Тебе обидно, но не очень. Они, наверно, не знают, думаешь, что насильно ничего не выходит, что, если неинтересно писать, то и читать будет неинтересно.
В чем нельзя было отказать старой гвардии редакции газеты «Аджария», так это в добросовестности. Наши старожилы хорошо усвоили слово «надо», ставшее их путеводной звездой. Словно волшебный ключик, оно всегда исправно заводило их на доблестный труд на благо и во славу…
Самая восторженная из этой плеяды – Татьяна Борисовна Лисовская, продолжала «гореть» до конца своих дней. Ее нескончаемые летописи временных лет были нашей общей головной болью. Ибо позволившему себе сокращение и правку грозил жуткий разнос.
Раньше других старожилов покинула стены редакции ретушер Катерина Артемьева. Не по своей воле… Ее острый язычок был под стать журналистскому перу. Она имела неосторожность во всеуслышание назвать дорогого и глубокоуважаемого Леонида Ильича Брежнева царьком. Это довольно точное сравнение стоило ей места. Редактор Владимир Петрович Марганидзе был вынужден отреагировать. В противном случае все могло стать известно наверху, партийному руководству, стоявшему на страже социалистических ценностей. А Леонид Ильич был тем временем самой большой ценностью…
Заместитель редактора Иван Иосифович Пасько был моралистом в своем роде. Поклонник цирка, точнее циркачек, он не терпел двусмысленностей, и потому особенно тщательно вчитывался в переносы, выискивая ляпсусы – как бы чего не вышло. К примеру, вопреки правилам переноса, после неблагозвучного, на его слух, первого слова «художник» … Однажды безобидный, на невооруженный взгляд, лирический зачин статьи о чаеводах довел Ивана Иосифовича до истерики. Заведующий отделом сельского хозяйства, человек на редкость серьезный и усердный, Реваз Михайлович Имнадзе решил скрасить начало материала следующей фразой: «Рано утром мужчины и женщины вышли на плантации и занялись привычным делом» … Как говорится, нарочно не придумаешь.
Ошибки в газете – вообще отдельный разговор. Дежурным по номеру и корректорам при читке случалось ловить такие, которые могли стоить должности очень многим. Есть одна и на моей памяти. В статье на первой полосе наряду с Асланом Абашидзе упоминалась его супруга. Но вдруг вместо знакомого всем имени Магули дежурные читают … Маугли! Можете себе представить, какое облегчение они испытали, заметив и вовремя поправив эту ошибку.
Некоторые ошибки доставляли нам … удовольствие. Незабвенная заведующая издательством «Ачара» Мария Арсеньевна Арутюнова была асом в этом деле. Ей было поручено составлять киноафишу на неделю, которую газета регулярно публиковала на четвертой странице.
Информацию из кинотеатров она принимала по телефону. И, словно в испорченном телефоне, выдавала настоящие «шедевры». Например, вместо итальянской драмы «Любовь под вязами» недрогнувшей рукой она начертала «Любовь с подвязками», венгерский детектив «Перстень с русалкой», превратился с ее подачи в «Постель с русалкой», всем известный «Три мушкетера» странным образом трансформировались «В трех мужей теры (?)».
Отсебятина машинистки Ольги Бершанской была не столь оригинальна, и поэтому напрягала. Как-то она приносит мне отпечатанный материал и во всеуслышание заявляет: «Что ты тут понаписала, что это еще за социальная революция, я напечатала, как надо – социалистическая…»
Заведующий отделом культуры Николай Михайлович Кавазис был не руководитель, а мечта. Он исправлял только неточности, смысловые ошибки. Никогда не перекраивал материал, предварительно не переговорив с автором. Очевидно, всю свою строгость он оставил на фронтовых дорогах, а для мирной жизни приберег добродушие и веселый нрав.
На снимках фотокорреспондента Вики Дубининой люди, как правило, широко улыбались. А как было не улыбнуться, услышав из уст симпатичной женщины волшебное слово «гаэцинет», произнесенное с мягким русским акцентом.
Я часто нарушала установленный порядок вещей. За одно непослушание заведующая отделом партийной жизни Александра Александровна Богомолова меня строго наказала – не дала рекомендацию для вступления в партию. Я не обиделась тогда на Сан Сановну (так мы ее называли). Поделом мне. Я была не на своем месте. С Парнаса (отдел культуры) угодила в каземат. Формально она была права – я отказалась от задания. Непослушание в те времена было непозволительной вольностью. А Сан Сановна была, в сущности, добрейшей души человек. Своих детей у нее не было, но она была сумасшедшей тетушкой. Забавно, но она отлично гадала всем сотрудникам на кофейной гуще! Скажете, парадокс? Да. Вся наша тогдашняя жизнь была сплошным парадоксом, дисгармонией человеческой природы и общественного уклада.
Как вы понимаете, мы кое-как ладили с нашими старичками. После службы они превращались в довольно хороших людей. Словно у них отключалось искусственное питание и восстанавливалось сердцебиение. С одной я даже подружилась. Нас свела «одна – но пламенная страсть» к детективам. Евгения Валерьяновна Виноградова была одинока и, в основном, коротала вечера за чтением и решением кроссвордов. Она выписывала всевозможные журналы, по прочтении дарила их мне. Все кроссворды неизменно были заполнены! Евгения Валерьяновна слегла вскоре после того, как ее «ушли» на пенсию. Работа была, как говорят сейчас, ее все.
Усердие наших середняков, шестидесятников, естественно, было подернуто ленцой. Ироничные всезнайки, они, подобно уайльдовскому лорду Генри, сеяли вокруг себя плевела скепсиса. Их было интересно читать и слушать. Фельетоны, выходившие из-под пера Георгия Давидовича Элиавы и Соломона Евсеевича Рубанова, были светом в окошке. Давидович был самой яркой фигурой в этой плеяде. Его познания в области живописи и музыки потрясали, а остроумию могли позавидовать классики жанра. В те времена на каждом рабочем столе возлежал список членов и кандидатов в члены обкома и горкома партии. Дабы мы не нарушали порядок их упоминания. Эту филькину грамоту Давидович очень точно обозвал перечнем членов и подчленников…
Должна признаться, мне нравился процесс письма. Удовлетворение зависело от правильно найденных слов, композиции – «каждый пишет, что он слышит…». Меня меньше волновал результат. Завершение работы – это радостно и грустно… Так было с самого детства, когда я занималась музыкой и спортом. Наверное, поэтому из меня не вышло ни музыканта, ни спортсменки. Я не помню ни одного соревнования, концерта, победы или поражения – только упражнения, разминки, выступления… точнее, приятные ощущения от этих занятий. Я гедонистка? Пожалуй. «Мне нравится, когда мне что-то нравится, и с тем, что это нравится – не справиться…»
Когда я осталась не у дел, писать стало вроде незачем и не о чем. А если хочется? Для себя, даже если это никому больше не нужно и не интересно, просто о том, о сем? Может, это замешанная на тщеславии графомания, а может, способ самовыражения. «Так природа захотела…».
Мы поговорили с Элиной Гургенидзе и об отношениях между людьми в Батуми. Они, эти отношения какие-то особенные. Здесь не принято осуждать других. Никто никогда не показывает своей неприязни к приезжим. И вообще стараются понять другого, помочь чем могут. Хочу отметить, что многие из нас отвыкли от такого отношения.
Обычно свое детство и молодость мы вспоминаем с особым чувством. И нередко, с некоторой грустью об ушедшем времени. Оно было для многих из нас особенным, волнительным, давало много надежд на лучшее.
Меня буквально взволновало маленькое эссе Элины Гургенидзе под названием «Старый дом», опубликованное в книге «Душа Батуми». Написано оно с такой искренностью и теплотой. Всколыхнуло множество чувств и воспоминаний, связанных с далеким прошлым.
Это прошлое было у всех разным. А у многих не было тогда того достатка и комфорта, которое имеет нынешнее поколение. Но мы как-то этого не замечали. Умели каждому маленькому чуду по-настоящему радоваться. Ценили доброту, дружбу, чего сейчас так не хватает и уже невозможно этого вернуть обратно.
Старый дом
Буквально на глазах он преобразился, мой старый дом. Впервые за долгие годы его перекрасили, к счастью, не в ядовито-яркий цвет, как некоторые. А в теплый бежевый.
Я никогда не забываю коммуналку, в которой прошло мое детство. Иногда, отбросив нескончаемые дела, навещаю его, захожу к соседям — тем немногим, кто жив, здоров, кому не довелось переселиться в отдельные квартиры. А, с другой стороны, может, посчастливилось остаться и жить одной большой семьей?
Помню чувство радостного предвкушения, которое охватило меня, студентку, направленную в общежитие. Это чувство было родом из детства, из того дома, где не закрывались двери, и тишина воцарялась только с наступлением ночи.
Наверное, там не очень удобно жилось, но я этого не помню. Помню, что было нескучно и как нам, детям, разыгравшимся на лестничной площадке, влетало от сварливой старухи по имени Катя. Ее резкий окрик «По секциям!» врезался в память навсегда. С особой теплотой вспоминаю друга Паату (он ушел до срока), который так обиделся на меня за то, что я переехала в другой дом, что долгое время не разговаривал со мной. И, конечно же, добрячку Зему, которая была у взрослых на посылках и воспринимала это как должное.
Помню, как мама водила меня по длинному коридору, демонстрируя мое новое платье, сшитое своими руками. Как я смущалась сначала, пряча глаза, а потом видя одобрение на приветливых лицах соседей, долго вышагивала на длинных ногах по нескончаемому импровизированному подиуму…
«Ипка» так прозвали меня соседи. С ранних лет я обожала рыбу, но далеко не сразу научилась выговаривать заветное слово. А вот моего старшего брата, не отличавшегося аппетитом, они по сей день величают с маминых слов «Жуй, глотай!»
Как-то захожу в комнату со следами еды на губах, а мама возмущенно спрашивает: «Ты что, у кого-то просила поесть?» А я, чуть не плача, отвечаю: «Нет, я только смотрела». И это была чистейшая правда. Достаточно было заглянуть в общую кухню, как тут же кто-нибудь чем-нибудь угощал. Может, еще и поэтому мои воспоминания так сладки? Не знаю. Но нечто большее, чем комфорт, было в том неблагоустроенном житье-бытье. Неподдельная близость друг другу, что ли, множество очень разных и в то же время родных людей.
Наверное, я так и не пойму до конца, почему меня так тянет в старый дом. Может, там осталось мое беззаботное детство, а, может, целый мир, простой и теплый, наполненный людьми, открытыми навстречу друг другу, не знающими одиночества и безучастия, живущими тесно, но дружно…
